ПРИЛОЖЕНИЕ: Противопоставление диалектных систем по признаку вокальности ~ консонантности

(излагается по работам [Бромлей 1982; 1983а; 1983б; 1985])

В книге «Диалектное членение русского языка» ее авторы К.Ф. Захарова и В.Г. Орлова впервые выявили принципиально новое противопоставление русских говоров, – говоров, названных авторами «центральными» и «периферийными». В той же работе эти говоры получили свою детальную географическую характеристику (см. п. 3.3.1: говоры «центра» и «периферии»).

Лингвистическое содержание понятий «центральные» и «периферийные» говоры изучены не в одинаковой степени. Авторы диалектного членения отмечают, что центральные говоры характеризуются, как правило, теми языковыми чертами (теми членами междиалектных соответствий), которые совпадают с литературными. Характеристика периферийных говоров дается как набор языковых явлений, на первый взгляд, разнородных, которые свойственны периферийным говорам, и отмечается, что эти языковые черты, распространенные на разных участках периферии, являются диалектными соответствиями по отношению к явлениям центральных говоров. При этом лингвистическая характеристика периферийных говоров, которая позволила бы рассматривать их как определенную лингвистическую общность, не была изучена. С. В. Бромлей поставила задачу определить, есть ли нечто общее, объединяющее явления периферии, и тем самым установить, имеется ли какая-либо лингвистическая основа для противопоставления центральных и периферийных говоров.

В ряде работ по исторической диалектологии проблема лингвистической общности периферийных говоров частично исследована. Так, в работе [Образование 1970] установлено, что черты «общезападного» происхождения и являются теми особенностями, которые в диалектном членении охарактеризованы как периферийные. Очень важно при этом, что эти особенности имеют непрерывное продолжение на русский запад и юго-запад и, что особенно существенно, – на территорию других восточнославянских языков. Это обстоятельство дало основание авторам [Образования 1970] предполагать во многих случаях бóльшую древность периферийных явлений по сравнению с явлениями, характеризующими говоры центра. Авторы отмечают, что распространение черт общезападного характера может быть связано со временем, которое предшествовало образованию современного диалектного членения, а также с обособленностью «запада» и «востока» русских земель (по современному диалектному членению, «периферии» и «центра») в более позднее время. Такую обособленность авторы [Образования 1970], вслед за К.В. Горшковой, объясняют не столько изолированностью «запада» и «востока», сколько различием тенденции языкового развития.

В каждом языке действуют тенденции, определяющие его развитие в данный исторический период. Русские диалектологи в последние десятилетия XX в. сделали немало для выявления основных тенденций развития русского диалектного языка. Важнейшую роль в достижениях этого направления исследований сыграли карты ДАРЯ (в трех выпусках).

Сущностью тенденции, лежащей в основе развития фонетического строя русского диалектного языка, является повышение в нем роли согласных, но эта тенденция в разных русских говорах осуществляется неодинаково.

В работах К. В. Горшковой [Горшкова 1968; 1972] и ее учеников языковая сущность противопоставленности говоров центральных и периферийных (первоначально на материале только севернорусских говоров, новгородских по происхождению, а позднее также с учетом и западнорусских говоров) определяется как противопоставленность основных свойств консонантизма и вокализма говоров центра и периферии, а это связано с тем, что тенденции развития говоров центра и периферии имели разную направленность.

Центральные говоры характеризуются в работах К.В. Горшковой как говоры по преимуществу консонантные, с максимальным количеством (как и в литературном языке) согласных фонем (34 фонемы). В центральных говорах в наибольшей степени реализовались тенденции консонантизации фонетических систем, в частности, раннее развитие фонологической корреляции твердых и мягких согласных, что определило подчиненность вокализма консонантизму (зависимость системы вокализма от консонантного окружения), последовательная реализация оппозиции согласных по глухости ~ звонкости.

В говорах периферии эти консонантные признаки оказались менее продуктивными (проявились в меньшей степени). Так, в отличие от говоров центра в говорах северо-восточной периферии (современных Вологодских – наследниках Новгородских) до сих пор фиксируется меньшее число согласных, парных по твердости ~ мягкости, и меньшее число позиций, в которых согласные различаются по твердости ~ мягкости. В частности, во многих говорах этой периферии отмечено цоканье или реже чоканье, то есть вместо двух фонем /ц/ и /ч/ литературного языка и совпадающих с ним по этому признаку говорах отмечена одна фонема – /ц/ (она может быть представлена звуком [ц] или [ц’] или [ц’’] или др) или реже отмечена одна фонема /ч/ (она может быть представлена звуком [ч] или[ч’] или [ч’’] или др). В таких говорах отмечено ýли/ц/а, ов/ц/á, яй/ц/ó, /ц/еп, коль/ц/ó, конé/ц/ и т.п. и /ц/ай, /ц/и́сто, /ц/угýн, /ц/áшка, дó/ц/ка, но/ц/ и т.п. или /ч/ай, /ч/и́сто, /ч/угýн, /ч/áшка, дó/ч/ка, но/ч/ и т.п. и ýли/ч/а, ов/ч/á, яй/ч/о, /ч/еп, коль/ч/ó, конé/ч/ и т.п. или др. Во многих говорах как западной, так и северной периферии нет противопоставленности губных согласных по твердости ~ мягкости на конце слова – в этой позиции могут быть только твердые губные: гóлу[п], прóлу[п] (‘прорубь’), ру[п] (‘рубль’), се[м], кро[w] или кро[ф] (‘кровь’), любó[w] или любó[ф], постá[w] или постá[ф] (‘поставь) и т.п. В некоторых вологодских говорах нет противопоставленности по твердости ~ мягкости на конце слова и других согласных – на конце слова произносятся только твердые согласные (кроме [ц’] при мягком цоканье): пу[т], бра[т] (‘брать’), писá[т] (‘писáть’), тес[т] (‘тесть’), зя[т], де[н], ко[н] (‘конь’), на кровá[д] да, жы[с], ве[c] (‘весь’), две[р], календá[р] и т.п. Во многих периферийных говорах отсутствует полная соотносительность у согласных парных по глухости ~ звонкости: в частности, в тех говорах, где отсутствует фонема /ф/ (то есть произносят [хв]áртук, [хв]óрма, [хв]áбрика, [Хв]éдор, [Хв]или́пп, трá[х]ка, лá[х]ка, тор[х], готó[х], столó[х] и т.п.), фонема /в/ является внепарной по глухости ~ звонкости. Есть и другие примеры, показывающие, что тенденция к консонантизации в русских периферийных говорах проявляется в меньшей степени, чем в говорах центра.

Опираясь на результаты проделанной русскими диалектологами работы, С.В.Бромлей дала более общую формулировку лингвистической сущности противопоставления говоров центра и периферии, определив ее как противопоставление диалектных систем по признаку вокальности ~ консонантности. Этот критерий уже намечался в работах К. В. Горшковой, но был обращен главным образом на характеристику центральных говоров, которые определяются ею как более консонантные. С. В. Бромлей использует этот критерий для характеристики периферийных говоров как менее консонантных и тем самым более вокальных, подчеркнув таким образом лингвистическую общность периферийных говоров. Русский литературный язык сформировался на базе центральных говоров (преемников бывшего Ростово-Суздальского княжества, позже Великого княжества Московского), следовательно, русский литературный язык является представителем систем консонантного типа.

О большей вокальности периферийных говоров прежде всего непосредственно свидетельствуют, например, такие показатели, как наличие гласных средне-верхнего подъема /ê/ и /ô/ (л[ê]с, д[ê]ло, с[ê]но, в[ê]тер, р[ê]ки, в[ê]ник, по рук[ê], на стол[ê] и т.п.; кор[ô]ва, дор[ô]га, сор[ô]ка, дом[ô]в, с сестр[ô]й, с больн[ô]й, ведр[ô], сел[ô] и т.п.), то есть бóльшее число гласных фонем, а с другой стороны, меньшее число согласных фонем: неразличение аффрикат (кýри/ц/а и /ц/ай и т.п. или кýри/ч/а и /ч/ай и т.п. или др. – см. выше), отсутствие фонемы /ф/ ([хв]áртук. тор[х] и т.п. – см. примеры выше) и др.; мéньшая развитость консонантных признаков: наличие полумягких согласных (о[в˙]éс, на [м˙]еня́, [п˙[т˙], [в˙]éдра, [д˙]ерéвня, [т˙]еля́т, [р˙ê]пка, кла[д˙]и́, [д˙]á[д˙]а и т.п.; нейтрализация твердых и мягких губных на конце слова (произношение только твердых губных: се[м], любó[w], гóлу[п] и т.п. – см. примеры выше) и др. В то же время не менее важны для характеристики периферийных говоров как более вокальных и некоторые другие показатели.

Комплексное изучение явлений, связанных с противопоставлением центральных и периферийных говоров, позволяет сделать убедительный вывод, что с признаком большей или меньшей вокальности говоров связано разное качество в них сонорных согласных, которые по своим свойствам являются промежуточными между гласными и согласными. Сама звучность сонорных является показателем степени вокальности фонетических систем: звучность сонорных как их определяющий признак в одних говорах может быть большей – в более вокальных системах, в других меньшей – в системах более консонантных. Именно поэтому изучение сонорных как особого класса звуков является очень важным и перспективным. Оно позволяет выявить вокальные характеристики периферийных систем, которые объединяют периферийные системы в их противопоставлении центральным.

Целый ряд фактов отражает различия сонорных в русских говорах по степени их вокализованности. Эти факты свидетельствуют о большей сонорности периферийных говоров и, наоборот, большей шумности – в центральных Так, для русских периферийных говоров (и в целом для восточнославянских западного типа, то есть для белорусских, украинских и западнорусских) характерно то, что в них в разной степени выражена способность ряда сонорных выступать в качестве неслоговых согласных звуков. В литературном языке и совпадающих с ним по этому признаку говорах такой способностью обладает только одна фонема – /j/ (например, пой, дай, мой, рой, райский, войлок, пойма, молодой, красный и т.п.). В отличие от этого в периферийных говорах такой способностью обладают еще две фонемы – /в/ и /л/ (или /l/), которые могут выступать (одна из них или обе) на конце слова и слога в виде неслогового [ў] (любó[ў], кро[ў], столó[ў], корó[ў], да[ў]нó, прá[ў]да, дé[ў]ка, лá[ў]ка и т.п.; зна[ў], ходú[ў], носú[ў], по[ў], ко[ў], пá[ў]ка, во[ў]к, дó[ў]го и т.п.). Во многих периферийных говорах фонема /в/ в сильной позиции представлена сильно вокализованным билабиальным согласным [w] или неслоговым гласным [ў] ([w]олк, тра[w]á, дро[w]á, [w]áша, тра[w]ý, [w]ы́ше и т.п. или [ў]олк, тра[ў]á, дро[ў]á, [ў]áша, тра[ў]ý, [ў]ы́ше и т п.), в центральных говорах – губно-зубным [в] ([в]олк, тра[в]á, дро[в]á, [в]а́ша, тра[в]ý, [в]ы́ше и т.п.), в говорах юго-западной периферии в начале слова широко отмечается реализация губного спиранта чистым гласным [у] ([у]довá, [у]нýк, [у] гóроде `в городе` и т.п.). С губно-губным качеством этого спиранта связано отсутствие в фонетической системе говоров фонемы /ф/, которая в заимствованных словах в таких говорах заменяется звуками [х] или [хв] ([х]унт, тор[х], [хв]áртук и т.п. – см. примеры выше).

Твердому [л] литературного языка и совпадающих с ним по этому признаку говорах в периферийных говорах северо-востока и юго-запада в позиции конца слова и слога соответствует гласный [ў] или губно-губной согласный [w]. Например: зна[ў] или зна[w], ходú[ў] или ходú[w], пошó[ў] или пошó[w], рабóта[ў] или рабóта[w], сто[ў] или сто[w], по[ў] или по[w], ко[ў] или ко[w] и т.п.; дó[ў]го или дó[w]го, по[ў]нó или по[w]нó, игó[ў]ка или игó[w]ка, тарé[ў]ки или тарé[w]ки и т.п. Оба эти ареала частично или полностью совпадают с ареалами, в которых фонема /в/ также может быть представлена губно-губными звуками. В говорах северо-востока (Вологодские и Кировские говоры) звук [л] обладает большей звучностью, чем в говорах юго-запада (на границе с белорусскими и украинскими говорами), так как на северо-восточной периферии звуки [ў] и [w] на месте /л/ отмечаются не только в конце слова и слога, но и перед гласными непереднего ряда. Например: [ў]óшадь или [w]óшадь, к[ў]адýт или к[w]адýт, дé[ў]али или дé[w]али, сус[ў]óн или сус[w]óн, п[ў]уг или п[w]уг и т.п.

В говорах северо-восточной периферии широко отмечаются случаи утраты мягкости [л’] перед [н] и [ш]. Например, бó[л]но, сú[л]но, богодé[л]на, наковá[л]на, спá[л]на, колокó[л]на, мé[л]ница, нацá[л]ник, утирá[л]ник, бо[л]нúца, ку[л]тýрно, мы́ [л]це и т.п.; бо[л]шóй, бó[л]ше, тяжé[л]ше, По[л]ша, фé[л]шер, о[л]шáнник, председáте[л]ша, дó[л]ше и т.п. Эти примеры также могут свидетельствовать о большей вокализованности [л] в говорах северо-востока, так как известно, что чем звучнее сонорный, тем легче он утрачивает свою мягкость.

Фонема /j/ может иметь разную степень звучности как в пределах одной системы (в одном говоре) в зависимости от разных синтагматических условий, так и в разных говорах. В периферийных говорах фонема /j/ представлена звуком близким по звучанию к неслоговому гласному [й], в то время как в центральных говорах она представлена, по существу, шумным согласным. Так, в центральных говорах отмечается замена мягкого фрикативного задненебного согласного [g’], согласным [j] (например, [j]úря, нó[j]и, [j]úбель и др.). В этих говорах согласный [j] отличается от [j] литературного языка большей степенью спирантизации (силой трения), что приближает его по своим качествам к шумным согласным. В отдельных говорах такой приближающийся к шумным согласным [j] может проявлять себя как звонкий (например, [з г’]я́йцами). В конце слова (также факультативно и чаще в конце синтагмы в условиях эмфазы, то есть при интонационном выделении слова (срв. гр. emphasis ‘выразительность’) такая степень шумности [j] может проявляться как глухость – в звуке типа средненебного мягкого х (например, открó[х’’]!, скорé[х’’]!, сто[х’’]! и под.).

В говорах периферийного типа [j] проявляет себя как значительно более вокализованный сонорный. Об этом свидетельствует утрата интервокального /j/ в определенных условиях (и последующего стяжения гласных) в севернорусских говорах (например, рабóт[аа]т, рабóт[а]т, дéл[аа]т, дéл[а]т, зн[áа]т, зн[а]т и т.п.; молод[áа], молод[á], дóлг[аа], дóлг[а] и т.п.). (Формы типа зн[а]т, рабóт[а]т и типа молод[á], молод[ý], молод[ы́] в среднерусских говорах не показательны, так как возникли, по мнению С. В. Бромлей и некоторых других исследователей, нефонетическим путем.)

Высокой сонорностью [j] можно объяснить его способность выступать в определенных позициях в соответствии с мягким губным спирантом в тех говорах, где фонема /в/ реализуется губно-губным [w] (например, жне[й] ‘жневь’, карто[й] ‘картовь’, и др.). Это отмечается в говорах периферийного типа – в вологодских и говорах Рязанской Мещеры, западнорусских по происхождению.

Сонорные, обладая нефонологической звонкостью (то есть звучностью, вокализованностью), могут менять степень своей звучности в довольно широком диапазоне, оставаясь при этом самими собою, то есть не совпадая с другими звуками.

Различия в степени вокализованности сонорных согласных проявляется по говорам в их поведении в сочетании с другими согласными, которое в говорах центральных и периферийных не совпадает.

В центральных говорах сонорные согласные в соседстве с шумными частично теряют свою звучность, то есть спирантизируются. Так, в позиции конца слова после согласных отмечается глухой сонорный (например, ос[тр], во[пл’] и др.) или даже его утрата (например, ру[п’] ‘рубль’, жи[с’] ‘жизнь’ и др.).

В периферийных говорах в тех же условиях для сонорных характерна противоположная тенденция – к усилению звучности, что приводит к развитию побочной слоговости (например, [ал’]нý, [ил’]нý, [ир]жú, [ар]жы́ и под.; рý[бл’ь] или рý[б’ьл’], жú[з’ьн’]). Особенно широко развитие побочной слоговости отмечается в западнорусских говорах.

В середине слова в сочетаниях сонорных с шумными согласными сонорные в периферийных говорах часто оказываются активизаторами (стимуляторами) процессов изменения: ассимиляция по месту образования [дн] >[нн] (лá[нн]о, обú[нн]о, на [нн]ó и т.п.), [бм] > [мм] (о[мм]áн, о[мм]éн, о[мм]еня́л и т.п.); разнонаправленные преобразования в сочетаниях двух сонорных: [л’н’] > [л’л’] ([л’л’]анóй, бó[л’л’]о и т.п.) и [л’н’] > [н’н’] (бó[н’н’]о и т.п.); различные факты взаимной мены сонорных (чаще всего [л’], [н’], [j]), свидетельствующие об их очень большой вариабельности, которая связана с их повышенной звучностью. Например, племя́[л’н’]ик ‘племянник’, мошé[л’н’]ик ‘мошенник’, пéсе[л’н’]ик ‘песенник’, швé[л’н’]а ‘швейня’, прá[й]ник ‘пральник’, сá[й]ник ‘санник’ и др.; между гласными и на конце слова: рассто[л]я́ние ‘расстояние’, мо[л]асты́рь ‘монастырь’, картóфе[й] ‘картофель’, моты́[р’] ‘мотыль’, косты́[р’] ‘костыль’, вá[л’]ежки ‘варежки’, пехтé[л’] ‘пехтерь и др.; мена [w’] и [j]: руко[w’]áтк‘а ‘рукоятка’, сыро[w’]éжки ‘сыроежки’, жнé[й] ‘жневь’, картó[й] ‘картовь и др.; мена [л] на [w]: [w]áмпа ‘лампа’, бра[w]á ‘брала’и др.; реже мена сонорных в соседстве с несонорными: колыбá[й]ка, ‘колыбалка’, кос[л’]éвище ‘косьевище’, кры́[м]ка ‘крынка’, брю́к[л]а ‘брюква’, ж[в]и́твина ‘жнитвина’ и др. Отдельные слова с меной сонорных (я́рма[н]ка, прó[л]убь, фé[р]ша[л]) носят просторечный характер и распространены не только в периферийных говорах, отмечаются подобные примеры и в литературном просторечии (неврастé[й]ник, мошé[й]ник). Однако массовый характер мены сонорных в различных условиях с преобладанием процессов ассимиляции – признак периферийных говоров и, прежде всего, севернорусских.

О большей вокальности периферийных говоров могут свидетельствовать и некоторые другие факты. В частности, характерное для периферийных говоров (главным образом западнорусских) изменение согласных в сочетаниях с [j], которое, как убедительно показала С.В.Бромлей, сначала, по-видимому, возникло в сочетаниях с сонорными (сви[н’н’]á, кó[л’л’]а, бе[л’л’]ó, зве[р’р’]ó, двé[р’р’]у и др), а позднее распространилось на сочетания с другими согласными как фонетическая модель (бра́[т’т’]а, сва́[т’т’]а, плá[т’т’]е, ба[д’д’]á, нó[ч’ч’]у, рó[жж]у, мы́[шш]у, сý[чч]а, полó[з’з’]а, колó[с’с’]а и т.п.); второе полногласие (псковские говоры: ст[оло́]б, м[оло]нья́, д[оло]жно́, в[éр’ь]х, четв[éр’ь]г, с[éр’ь]п и др); судьба сочетаний редуцированных с [j] (в формах повелительного наклонения пи из пий, би из бий и т.п., И.п.ед.ч. прилагательных муж.р. молоды́ из молоды́й и т.п. – утрата [j] служит указанием на сильно вокализованный [j], близкий к неслоговому [i̯]) и др.

С другой стороны, на юго-восточной окраине русских центральных говоров выделяется диалектный массив, где широко отмечается редукция безударных гласных, доходящих до нуля звука. В результате здесь становятся возможными неизвестные другим говорам многоэлементные сочетания согласных, способные функционировать в пределах одного слога ([път]олóк, [пт]олóк, [ср]афáн, я[gд]ы, ý[л’ь]ца, хó[лд]но, [пър]дадúм, [къл]довáя, кý[р’ц]а и др.). Приведенные примеры и другие подобные им свидетельствует о формировании в юго-восточном регионе систем со степенью консонантности, превышающей ту, которая свойственна литературному языку.

Языковые черты, которыми в противопоставлении русских говоров центра и периферии характеризуются периферийные говоры, по преимуществу носят архаический характер и связаны с общевосточнославянским (древнерусским) состоянием. Черты же, специфичные для центральных говоров, в этом противопоставлении чаще всего являются новообразованиями, возникшими в свое время в восточной части восточнославянской территории (бывшей окраине славянского мира). Связь с важнейшими языковыми процессами, некогда происходившими в восточнославянской языковой области, выявленного в 60-е годы диалектного противопоставления русских говоров определяют важность этого противопоставления, ставшего известным как противопоставление центра и периферии на территории древнейшей русской колонизации.

Бóльшая по сравнению с центральными говорами вокализованность периферийных говоров, как и все другие признаки, характеризующие говоры периферии, представлена в них неравномерно. Это связано с тем, что соотношение звучности и шума, составляющие специфику сонорных, очень мобильный признак, тонко реагирующий на изменения в фонетической системе по признаку вокальность ~ консонантность. Так, например, при общей высокой сонорности звуков, представляющих фонемы /л/ и /в/ в периферийных говорах, высокая сонорность /л/ больше проявляется в северо-восточных говорах, в то время как наибольшая вокализованность /в/ (то есть реализация ее звуками [w] и [ў]) характерна главным образом для говоров юго-запада.

Анализ различий в степени вокализованности сонорных позволяет рассматривать по признаку «вокальность ~ консонантность» практически все явления, которые авторами диалектного членения перечисляются в качестве характерных черт фонетики говоров центральных и периферийных (см. п. 3.3.1, с. 77 – 80) и которые в отношении периферийных говоров представлялись случайными и разрозненными. Совокупные данные, относящиеся к поведению в этих говорах сонорных согласных, позволяют утверждать, что периферийные говоры представляют собой определенное лингвистическое единство, выражающееся в большей их вокальности по сравнению с центральными.

С выявленным противопоставлением центральных и периферийных говоров по степени их вокальности ~ консонантности связаны различия в говорах в строении звуковых цепей: периферийные говоры, которые были охарактеризованы как наиболее вокальные (и тем самым наименее консонантные), то есть говоры северо-восточной зоны, с точки зрения строения звуковых цепей являются наиболее вокальнонасыщенными.

Об этом свидетельствуют многие явления, относящиеся к флексиям: «зияние гласных» вследствие выпадения интервокальных согласных (например, дéл[ае]т, рабóт[ае]т, зн[áа]т, чит[áа]т, молод[áа], бéл[аа], стáр[аа], дéр[ео], кор[óу]шка и др.); архаичные формы инфинитива типа ходúти, типа стрúчи, типа клáсти; старые формы нетематических глаголов дасú, есú; формы повелительного наклонения стáни, брóси; формы И.п.ед.ч. мáти, дóчи; двусложные окончания в форме Р.п.ед.ч. жен.р. прилагательных (например, у молоды́е жены, большы́е избы) и местоимений (у одные, у тые); формант сравнительной степени =ее без сосуществования с =ей (быстрéе, скорéе, добрéе, веселéе, белéе и т.п.); широкое употребление вокализованных вариантов предлогов ко, во, со не только перед сочетанием согласных как в большинстве говоров (во сне, во рту, ко мне, ко лбу, со столом, со вторым и под.), но и перед словами, начинающимися на согласный (ко полю, во лесу, со тобой и др.). Указанные явления наиболее всего свойственны периферийным говорам северо-востока. Эти явления связаны с законом открытых слогов, который вплоть до падения редуцированных определял высокую вокальную насыщенность звуковых цепей древнерусского языка.

Далеко не все явления, по которым говоры периферии противопоставляются говорам центра, уже обнаружены. Исследования в данном аспекте должны продолжаться, причем не только в области фонетики, которой до сих пор ограничивались наблюдения, но и на других уровнях языка.

Необходимо дальнейшее изучение диалектных различий, связанных с разной степенью вокализованности сонорных. Факты, отражающие различную степень вокализованности сонорных в разных говорах (кроме очевидного соответствия [w] : [в]), как правило, – результат изменения сонорных в тех или иных условиях в другие звуки, обладающие бóльшей или меньшей звучностью (гласные или согласные шумные). Рассмотренные факты являются свидетельством того, что высокая степень звучности характеризовала сонорные в прошлом, в тот момент, когда их изменения были живым фонетическим процессом. Некоторые из фактов, свидетельствующих о бóльшей вокальности сонорных, не могут быть объяснены исходя из современных характеристик языковой системы говора, – они обусловлены ее прошлым состоянием и, следовательно, согласуются с представлением о периферийных явлениях как о явлениях архаических, свойственных в прошлом древнерусскому языку.

Явления, связанные с повышенной вокальностью диалектных систем, в настоящее время вытесняются признаками, свидетельствующими о развивающейся тенденции к повышению в диалектных системах черт консонантного строя. Русские периферийные говоры по признаку вокальности примыкают к восточнославянскому западу – к украинскому языку и частично к белорусскому. В пределах русского языка наиболее архаичной зоной – наиболее вокальной – является русский север и, в особенности северо-восток. Русские говоры этого региона по признаку вокальности сходны с украинским языком, наиболее вокальным среди восточнославянских.

В дальнейшем необходимо исследовать соотношение рассмотренных различий по степени вокализованности сонорных в разных русских говорах со свойствами сонорных в современных диалектных фонетических системах.

Значение для истории русского языка лингвогеографического противопоставления русских центральных и периферийных говоров, первые из которых (а именно – московские) легли в основу формирования литературного языка, определяет необходимость рассматривать по-новому и вопросы воздействия на говоры литературного языка. В частности в диалектологических описаниях часто наблюдается прямолинейная трактовка вариантов, совпадающих с литературным (при сосуществовании вариантов диалектного и совпадающего с литературным, например, пла[т’т’]е и пла[т’j]е или др.) как таких, которые в говорах всегда возникают непосредственно под влиянием литературного языка. Трактовка только такая является недопустимой. Учитывая давность возникновения на восточнославянской территории тенденции к консонантизации языкового строя как ведущей фонетической тенденции его развития, следует учитывать, что соответствующая этой тенденции вариативность могла во многих говорах возникать задолго до того, как воздействие нормализованного языка стало существенным фактором в процессе развития русских говоров.

Процессы развития выражаются в говорах в наличии сосуществующих языковых вариантов (в сосуществовании разных членов одного межсистемного соответствия), в частности, диалектного варианта и варианта, совпадающего с литературным (например, [г] и [g] или пла[т’j]е и пла[т’т’]е и т.п. или др.). Однако вариант, совпадающий с литературным, не всегда может быть интерпретирован как результат воздействия на говор нормированного языка. Показания лингвогеографии могут быть использованы для разграничения разной по происхождению диалектной вариативности: обусловленной влиянием нормированного языка, с одной стороны, и, с другой, – вариативности, возникшей в результате спонтанного развития говора в соответствии с той же тенденцией, которая свойственна и литературному языку, но возникшей в более раннее время, до того, как нормированный язык стал существенно влиять на развитие говоров. Лингвогеографическая характеристика вариативности позволяет выделить разные ее типы:

а) четкая зона сосуществования вариантов, расположенная между территориями их раздельного бытования, свидетельствует о том, что вариативность в данной зоне – результат междиалектного контактирования («литературный» и «диалектный» варианты в данном случае – разнодиалектные варианты);

б) если сосуществующие варианты в лингвогеографическом плане не имеют четкой локализации, вариативность следует рассматривать как результат внутренного развития говоров; в таких случаях в количественном соотношении вариантов проявляется постепенность в смене структурных типов явления в соответствии с определенной тенденцией развития;

в) воздействие на говоры норм общенародного языка в принципе территориально не ограничено, но может и иметь территориальные особенности, которые связаны со структурными характеристиками диалектных систем, в которых отмечены сосуществующие варианты.

 

ЛИТЕРАТУРА

Бромлей 1982Бромлей С.В. Лингвогеографические критерии оценки языковых вариантов в русских говорах в связи с проблемой воздействия на них литературного языка // Совещание по общим вопросам диалектологии и истории языка, посвященное 80-летию образования СССР и 40-летию победы под Сталинградом. Тезисы докл. и сообщ. (Волгоград, 21 — 24 сентября 1982 г.). М.: Академия наук СССР, Отделение литературы и языка, Научный совет по диалектологии и истории языка, Волгоградский госуд. Университет, 1982.

Бромлей 1983аБромлей С.В. Лингвистическое содержание понятий «центральные» и «периферийные» говоры // Проблемы изучения русских говоров вторичного образования / Отв. ред. В. В. Палагина/ Министерство высшего и среднего специального образования РСФСР / Кемерово: 1983.

Бромлей 1983бБромлей С.В. Степень вокализованности сонорных согласных как различительный диалектный признак // Актуальные проблемы диалектологии и исторической лексикологии русского языка. Тезисы докл. и сообщ. (Вологда, 24 — 26 мая 1983) / Отв. ред. Ю. И. Чайкина/Вологда: Вологодский госуд. Педагогич. Институт, 1983.

Бромлей 1985Бромлей С.В. Различия в степени вокализованности сонорных и их роль в противопоставлении центральных и периферийных говоров // Диалектография русского языка / Отв. ред. Р.И.Аванесов, А.И.Горшков / М.: Наука, 1985.

Горшкова 1968Горшкова К. В. Очерк исторической диалектологии Северной Руси. Изд-во МГУ, 1968.

Горшкова 1972Горшкова К. В. Историческая диалектология русского языка. М., Просвещение, 1972.

Образование 1970 – Образование севернорусского наречия и среднерусских говоров / Отв. ред. В. Г. Орлова. М.: Наука, 1970.

Тут можно читать книгу